Тиграну всего три года. Его глаза — как две черные воронки, в которых тонет свет. Он не говорит. Он просто сидит, прижав к себе старого плюшевого мишку, и смотрит в одну точку.
Рядом — его брат Арсен, пять лет. Он будто постарел на десять. Когда к нему наклоняются и тихо спрашивают:
— Что случилось, малыш?
Он не отвечает. Только медленно поднимает руку и проводит ею по горлу. Этот жест режет воздух, как нож.

Поначалу никто не понимал. Потом стало ясно — он показывает то, что видел.

Дом, где нашли детей, стоял на окраине — тёмный, обгоревший, как будто сам пережил трагедию. На стенах — следы копоти, на полу — осколки стекла. А в углу, под перевёрнутым стулом, — игрушечная машинка. Синяя, с отломанным колесом.

Соседи говорили, что слышали крики. Кто-то вызвал полицию, но когда те приехали, было уже поздно. Мать и отец лежали без движения. А рядом — два мальчика, неподвижные, как каменные. Только глаза живые, огромные, полные ужаса.

Тигран тогда даже не плакал. Просто смотрел. Слёзы застряли где-то глубоко, там, где уже нет звука.
Арсен не говорил ни слова. Когда врач попытался спросить, видел ли он что-то, мальчик поднял руку к горлу и провёл ею медленно, будто повторяя что-то, что ему снилось каждую ночь.

Эта тишина была страшнее крика.
Психолог потом скажет: «Он говорит руками, потому что слова у него украли».

Они не могли спать отдельно. Когда их положили в разные кровати в приюте, Тигран заплакал впервые. Маленький, тихий, будто боялся, что кто-то услышит. С тех пор их всегда укладывали вместе — один держал другого за руку, пока не засыпали.

Днём Арсен молчал. Иногда брал лист бумаги и рисовал. Почти всегда одно и то же: дом, солнце без лучей и две фигуры. Иногда он заштриховывал небо чёрным карандашом, будто пытался стереть свет.
Однажды воспитательница спросила:
— А где мама?
Арсен молча перечеркнул рисунок и отвернулся.

Когда приходили люди в форме, дети начинали дрожать. Даже запах табака или звук шагов по коридору вызывал у них панику. Воспитатели не понимали, почему трёхлетний ребёнок кричит от страха, если просто зашёл охранник.

Постепенно Тигран начал произносить слова. Самые простые. «Вода», «Арсен», «дом». Но когда кто-то произносил «мама», он снова замыкался и закрывал лицо руками.

Прошли месяцы. Газеты писали сухо: «Два малолетних ребёнка стали свидетелями семейной трагедии».
Но за этими строчками не было видно главного — их боли. Та боль не помещалась ни в одном отчёте, ни в одной статье.

Однажды ночью воспитательница услышала, как Арсен шепчет брату:
— Тигран, а мама нас видит?
— Видит, — ответил тот еле слышно. — Только не приходит.
— Почему?
— Наверное, боится тоже.

Эти слова были последними, прежде чем они уснули, обнявшись.

Через годы специалисты будут говорить, что дети, пережившие насилие, долго молчат. Но это не просто молчание — это крик, спрятанный глубоко внутри.
Жест рукой по горлу — это не знак, это память. Память о том, что слова иногда бессильны.

И когда теперь кто-то наклоняется к Тиграну, он не говорит ничего. Только смотрит прямо в глаза и шепчет:
— Я всё помню.