Я дрожу всем телом. Пальцы не слушаются, дыхание сбивается, а в груди будто застрял крик, который никогда не вырвется наружу. Я — Вардан Саргсян, и сегодня стою у дверей следственного отдела, не веря, что речь идёт о нём — человеке, с которым я пил кофе, делился мыслями, спорил о жизни. О человеке, который убил собственного сына. Три года… Всего три. Маленький, как игрушка. Светлый, как утро после дождя.

Арам был тихим. После смерти жены он словно погас. Часто повторял:
— Вардан, я держусь только ради него… ради моего маленького Армана.
Я верил ему. Каждый раз, когда видел, как мальчик бежит к отцу, обнимает его за шею, я думал — вот она, сила любви, которая спасает. Но оказывается, бывает любовь, что превращается в бездну, когда человек ломается изнутри и перестаёт видеть грань между болью и тьмой.

В тот день стояла серая осень. Холодный дождь стучал по подоконникам, будто предупреждал. Мне позвонила соседка:
— Вардааан, приходи срочно! У Арама что-то происходит! Ребёнок плакал, а потом… тишина.
Я не помню, как выбежал из дома. Дверь у него была заперта, но окно приоткрыто. Я залез внутрь. Комната — полумрак. На столе горела слабая лампа, воздух был густой, тяжёлый.

Он сидел на полу. Руки в крови. Взгляд — стеклянный, мёртвый.
— Арам… что ты сделал?..
Он поднял глаза — будто из другого мира.
— Он плакал… всё плакал… Я хотел, чтобы он замолчал. Хотел тишины. Просто… тишины…

Я не закричал. Не смог. Замер. На кровати лежал мальчик. Маленький. С игрушкой в руке. Казалось, спит. Только дыхания нет.

Эта тишина… Она убивает. Не только его, не только ребёнка — она убивает всех, кто был рядом.

Арама увели. Он не сопротивлялся. А я остался в той комнате, где навсегда застыл детский смех.

С тех пор я не сплю. Когда закрываю глаза, слышу, как Арман смеётся. А потом плачет. И всё снова обрывается.

Иногда мне кажется, что я виноват. Что должен был раньше увидеть, как в Араме медленно нарастает темнота. Он перестал здороваться, перестал смотреть в глаза, всё чаще сидел в одиночестве, глядя в пустоту. Я думал — пройдёт. Но боль не проходит, если её не разделить.

Теперь поздно.
Поздно говорить, поздно жалеть, поздно кричать.

Человека не делает чудовищем один поступок. Его делает чудовищем молчание — долгие годы, когда никто не спросил: «Как ты, Арам?» Когда боль копилась, пока не прорвалась взрывом.

Я дрожу всем телом, вспоминая его слова:
— Я просто хотел, чтобы он замолчал…
Теперь тишина поглотила всё. И его, и ребёнка, и нас — тех, кто живёт рядом, но не слышит.

Если бы тогда кто-то подошёл, сказал хотя бы одно слово — может, всё было бы иначе. Может, этот маленький мальчик сейчас бегал бы по двору и смеялся.

Но теперь осталась только тишина.
Тишина, от которой дрожит всё тело.