Ранним утром, когда город ещё окутан прохладой, а редкие прохожие молча торопятся по делам, Гагик Шамшян публикует новость, от которой у многих сжимается сердце. Ещё несколько часов назад никто не подозревал, что за обычной ночью скрывается трагедия, которая ударит по десяткам людей и оставит глубокий след.

«Аствед хокин лусавори…» — прошептала женщина преклонного возраста, стоявшая рядом с местом происшествия. Её голос дрожал, а глаза были полны слёз, которые она тщетно пыталась скрыть платком. Она знала погибшего с детства, видела, как он бегал по двору, как взрослел, как улыбался каждому, кого встречал. И теперь она смотрела на холодный асфальт и не понимала: как такое могло произойти?

Вскоре на место прибыли машины скорой помощи, полиции и спасательной службы. Сине-красные проблесковые маячки рассекали воздух, но всё вокруг оставалось гнетуще тихим. Никто не говорил громко — словно сам город боялся потревожить покой ушедшего.

Гагик Шамшян находился на месте с видеокамерой. Его лицо было серьёзным и собранным. За годы работы он видел множество трагедий, но каждая новая — это новая боль, новые судьбы, новые вопросы без ответов. Шамшян отходил на несколько шагов, фиксировал кадры, снова подходил к следователям — и ни на секунду не терял концентрации.

По предварительным данным, всё началось ночью. 27-летний парень не вернулся домой, и родные сначала не придали этому значения — мало ли задержался у друзей или на работе. Телефон молчал, но никто не думал о худшем. Только под утро вызовы стали множиться, а ответы — так и не поступали.

Печальная развязка наступила около шести утра. Водитель, проезжавший мимо парка, заметил лежащего на скамейке молодого человека, который не подавал признаков жизни. Он остановил машину, вышел и приблизился — и в ту же секунду отпрянул, словно увидел что-то невыносимо страшное. Позвонив в экстренные службы, он произнёс только одно слово:
«Серьёзно…»
Но даже оно не передавало масштаба трагедии.

Когда медики вскрыли носилки и проверили пульс, стало ясно: помочь уже невозможно. Холодная белая ткань легла на неподвижное тело, и в этот момент наступила тяжёлая пауза. Мать погибшего упала на землю, clutching сердце, крича так, что дрожали стёкла ближайших домов. Люди, выглядывавшие из окон, закрывали лица руками — потому что есть крики, от которых хочется спрятаться, но невозможно уйти.

По словам друзей, вечером накануне всё было обыденно. Сидели, смеялись, обсуждали планы на выходные. Ничего — ровным счётом ничего — не намекало на беду. Но именно такие развязки всегда самые тяжелые: когда нет ни конфликта, ни угрозы, ни странного поведения — только внезапная, жёсткая, обрывающая дыхание пауза.

Пока следователи замеряли расстояния, фотографировали следы и перепроверяли версии, соседи вспоминали, не слышали ли ночью каких-то звуков. Кто-то говорил о смехе, кто-то — о хлопке, кто-то вообще утверждал, что спал крепко и не слышал ничего. Но следствию нужно было не мнение, а факты.

Шамшян разговаривал с очевидцами, аккуратно, без давления. Каждый его вопрос звучал серьёзно, сдержанно и профессионально. Он понимал: каждая мелочь может оказаться решающей. За многие годы он стал не просто репортёром, а человеком, который часто первым оказывается на границе жизни и смерти — там, где паника рушит людей, а холодный объектив фиксирует суровую правду.

К полудню трагическая новость разлетелась по социальным сетям. Под публикациями появились сотни комментариев:
«Соболезнования семье…»
«Какой ужас…»
«Берегите близких…»

Но были и вопросы: что произошло? Почему? Кто виноват? Был ли это несчастный случай или чья-то преступная небрежность? Ответов пока не было — только факты, эмоции и горечь.

Скамейка, на которой нашли парня, стала местом памяти. Прохожие приносили небольшие свечи, оставляли цветы, перекрещивались, шептали молитвы. Даже те, кто не знал погибшего, не могли пройти равнодушно. Потому что смерть молодого человека — это всегда удар по обществу. Это напоминание, что жизнь потрясающе хрупка и уязвима.

И когда в тишине слышался голос женщины:
«Аствед хокин лусавори…», —
он воспринимался не как религиозная формальность, а как человеческая боль, впитавшая в себя ночную драму.