Мы услышали заявление об отставке Гарегина. Сегодняшняя шокирующая речь, прозвучавшая в момент глубочайшего общественного молчания, прогремела, как гром среди ясного неба. Казалось, даже стены дрожали от напряжения в зале. Люди не могли поверить, что он наконец решился на шаг, который месяцами был начертан в воздухе – для одних как спасение, для других – как разверзновение бездны.

В тот вечер всё началось с неожиданной тишины. Никто не предполагал, что сегодня Гарегин выйдет на сцену и, не раздумывая, объявит то, чего так долго избегал. Он поднял глаза, словно в последний раз задумавшись о правильности своего решения, затем сжал кулак, вздохнул и произнёс то, от чего зал замер:

«Да, я сегодня ухожу в отставку».

На мгновение показалось, что воздух перекрыли. Люди переглянулись, некоторые даже не поняли, было ли это окончательное решение или очередная политическая игра. Но голос Гарегина, в котором в тот момент не было ни капли сомнения, словно развеял все сомнения. Он пришёл не объясняться, не оправдываться, а собственноручно захлопнуть двери.

Журналисты, сидевшие в последних рядах зала, тут же пришли в движение. Огни камер слились в один взрыв, возвещая, что этот момент станет историческим. Но буквально в следующую минуту произошло то, чего не ожидали даже самые близкие ему люди.

Гарегин начал говорить о темах, названия которых раньше не решался даже произнести. Он рассказывал о встречах, тайном давлении, незримых договорённостях, о которых публика даже не подозревала. Люди сидели, оцепенев, слушая, как всё перемешалось в глубине комнат, где никогда не зажигались лампы, а решения принимались за закрытыми дверями.

Его слова были настолько тяжёлыми, что почти каждое предложение застывало в воздухе. Он рассказывал, как месяцами ему приходилось принимать решения, с которыми он внутренне не был согласен. Он рассказал, почему молчал месяцами и почему это молчание стало опаснее любого шума.

Когда он заговорил о своей семье, несколько человек в зале поникли. Ужасно было слышать, что Гарегин, которого все знали как непоколебимую фигуру, в последнее время стал пленником собственной тени. Любой неверный шаг, любое необдуманное слово могли обернуться угрозой как для него самого, так и для близких.

«Я не могу так продолжать», — сказал он, смягчая голос, но в то же время делая его более искренним. «Я не могу себя продать… и не могу вас обмануть».

После этих слов в зале прозвучала первая реакция — мирная, но более резкая, чем глухой удар. Никто не знал, было ли это удивление, негодование или боль. Но одно было ясно: с этого момента всё изменилось.

Продолжая, Гарегин отметил, что отставка была не просто личным решением. Это был сигнал к пробуждению всех в стране. По его мнению, то, что происходило за кулисами, больше нельзя было держать закрытым. Он открыл двери, которые многие предпочли бы оставить закрытыми навсегда.

Зал буквально дышал каждым его словом. Выражения становились всё более резкими, и казалось, что если он продолжит ещё несколько минут, здание не выдержит давления. Когда он наконец произнёс: «Я не собираюсь убегать. Я остаюсь здесь, но в другом качестве», несколько человек в зале просто встали со своих мест, не зная, как реагировать.

Речь закончилась так же быстро, как и началась. Гарегин бросил последний взгляд на трибуну, полез в карман пиджака, но там нечего было взять. Он рассмеялся в последний раз, слабо, но искренне, затем повернулся и ушёл. Его шаги долго звучали в коридоре, словно разносясь по всему зданию.

Когда двери в зал закрылись, люди всё ещё сидели, не в силах пошевелиться. Одни пытались понять, чего бояться, другие – чему радоваться. Но одно было ясно всем: сегодня история изменилась. И никто не мог предсказать, что произойдет завтра.