Тишина, которая на секунду повисла в душном коридоре избирательного участка, лопнула так резко, будто кто-то ударил по стеклу. Даже камеры наблюдения, мерцающие своими красными огоньками, казались настороженными. Каждый, кто находился в помещении, почувствовал, как воздух тяжелеет, когда мужчина средних лет, с жёсткими чертами лица и плотно сжатой челюстью, шагнул вперёд и взорвал пространство громким голосом:

— Я вам дни превращу в ад, если вы немедленно не зафиксируете мою жалобу! Я предупреждал, что эти игры плохо закончятся!

По залу прокатилась волна шока. Люди оборачивались, кто-то отступал к стене, кто-то начинал снимать всё на телефон. Казалось, что малейшее слово, неверный жест могут привести к настоящему взрыву. Мужчина был не просто раздражён — внутри него кипела смесь отчаяния, злости и какой-то почти фанатичной решимости.

Члены комиссии, многие из которых пережили не один выборный процесс, невольно переглянулись. Но их опыт здесь мало помогал — ситуация накалялась с каждой секундой. Мужчина требовал немедленного вмешательства, уверяя, что из списка избирателей исчез его родственник, и это сделано «преднамеренно и с определённой целью».

В толпе уже начинались шёпоты. Одни говорили, что это — подготовленная провокация. Другие уверяли, что мужчина давно конфликтует с местными властями. Третьи просто наблюдали, будто на драматический спектакль, который грозил перейти в хаос.

Сам мужчина, казалось, был готов стоять до конца. Его глаза, наполненные холодным упрямством, бегали по лицам комиссии, словно он искал среди них главного виновника. Он не пришёл сюда умолять — он пришёл требовать.

— Вы думаете, что один человек — ничто? — снова выкрикнул он. — Сегодня вы удаляете одного. Завтра — соседа. Послезавтра — их семьи. Не думайте, что я промолчу! Я сказал: я сделаю ваши дни адом — и, поверьте, я не бросаю слов на ветер!

Его голос ударял по стенам, отражался от пластиковых стульев, заглушал любые попытки его остановить. Комиссия пыталась действовать спокойно, но напряжение уже ощущалось физически. Молодой член комиссии попытался приблизиться, чтобы объяснить ситуацию, но мужчина резко оттолкнул его рукой.

Тут же несколько людей вскочили со своих мест. Кто-то испугался, кто-то — наоборот, приблизился, словно надеясь увидеть продолжение. В воздухе повисла тревога — тяжёлая, липкая, почти ощутимая.

С улицы донёсся звук быстрых шагов. Через несколько секунд в помещение вошли полицейские. Их сдержанные движения, хладнокровные взгляды ясно показывали: они понимают, что перед ними — не обычный бытовой конфликт.

Один из них медленно подошёл к мужчине, стараясь говорить мягко, но твёрдо. Однако тот уже был на грани:

— Вы думаете, я остановлюсь? Нет! Я добьюсь справедливости! Если вы не реагируете сейчас, вы ответите позже! Все — без исключения!

Полицейские окружили его, но старались не применять силу. Однако мужчина не желал уступать ни шага. Его обида и подозрения, подкреплённые вспышкой ярости, превратили ситуацию в почти неконтролируемый конфликт.

В конце концов его вывели из здания. Но даже уходя, он продолжал кричать угрозы, которые ещё долго эхом звучали в коридорах.

Когда дверь за ним закрылась, избирательный участок словно выдохнул. Но спокойствие не вернулось. Люди переговаривались, обсуждали происшедшее, предполагали, что будет дальше. Одни уверяли, что конфликт исчерпан. Другие — что это только начало, и мужчина обязательно вернётся, возможно даже с большими претензиями.

На столах по-прежнему лежали бюллетени, ручки и списки избирателей. Но атмосфера изменилась. Каждый чувствовал, что порядок, который здесь царил утром, уже разрушен. Тень от этой вспышки недоверия и гнева ещё долго будет висеть над помещением.

Фраза «я вам дни превращу в ад» не просто вырвалась из его уст — она стала предупреждением, которое многие восприняли слишком буквально.

А выборы… выборы продолжались. Но что-то в этом процессе уже необратимо изменилось.